CqQRcNeHAv

ЛЕСНИЦКАЯ ВЕРА ЛЕОНИДОВНА

 ЛЕСНИЦКАЯ ВЕРА ЛЕОНИДОВНА

ЛЕСНИЦКАЯ ВЕРА ЛЕОНИДОВНА

Лесницкая была рождена в городе Петербурге 1898г.. Выросла она в семье священника. Поступила в 1918г. в Первый женский мединститут в городе Петрограде. Подрабатывала в свободное от учебы время в больнице медсестрой. В 1918г. в семье произошло несчастье-отца арестовали ,он уже не вернулся домой.

 

По окончанию учебы работала невропатологом, в 1939г. становится старшим научным сотрудником кафедры нейрохирургии  Ленинградского института.
Имеет двух дочерей.
Во время Великой Отечественной войны работала заведующей нейрохирургического отделения военного госпиталя в Ленинграде.
Далее в послевоенном периоде ,создала нейрохирургическое отделение в психоневрологическом институте имени.В.М. Бехтерева  ,в котором проработала с 1945 по 1951 года. Защитила несколько кандидатских работ.
С 1951г. работала в Крымском мединституте  в г.Симферополе. Также возглавляла курс нейрохирургии на кафедре нервных болезней. Была основателем первого нейрохирургического отделения в Крыму на 30 коек.
Имеет награды от правительства за свой огромный вклад в медицину: орден Красный Звезды, орден Трудового Знамени.

 

 

К.И. Ганзинг, Е.И. Дьякова

Жить всеми силами своей души

В этих воспоминаниях о нашей матери, Вере Леонидовне ЛесницкоЙ, приуроченных к 100-летию со дня ее рождения, мы попытались воссоздать образ человека, жившего рядом с нами и вошедшего в плеяду выдающихся врачей своего времени. Все свои знания и талант мама без остатка отдавала служению делу — облегчению страдания людей. В Крыму, где она проработала более 20-ти последних лет, это до сих пор помнят и ценят все те, кому довелось с ней общаться. Мама получала письма из других отдаленных городов страны с просьбой о помощи, никогда не оставляла эти просьбы без внимания и никому в помощи не отказывала. Медицине ею было отдано без малого 60 лет. За эти годы была и работа на холере в гражданскую войну, и работа в Институте мозга у В.М. Бехтерева, и в Нейрохирургическом институте им. А.Л. Поленова перед войной, и в госпиталях во время войны, и далее уже работа в Крымском медицинском институте.

В процессе лечебной деятельности ей приходилось сталкиваться со множеством проблем практического врача и педагога, изучать мировой опыт, искать самостоятельные нестандартные решения, зачастую основанные на фомадной интуиции. Всеми своими знаниями она щедро делилась в виде бесед, докладов на научных конференциях, статей и книг. Понимая, как трудно бывает врачу-невропатологу и нейрохирургу поставить диагноз — в те годы не было многих современных средств исследования, мама учила врачей и студентов не только программным дисциплинам, но и искусству врача при общении с больным. Этой теме была специально посвящена ее работа «О клиническом мышлении» — руководство, как нужно начинать обследование больного, как внимательно его выслушать и в первую очередь успокоить, как важно собрать исчерпывающий анамнез, который определит правильный диагноз, как трудно бывает выявить основные причины болезни, которых всегда несколько, а также о том, что необходимо помнить свои ошибки. Она всегда предостерегала молодых врачей от узкой специализации, которая может быть пагубна для больного.

Но самое главное, что характеризовало маму — это отношение к больным. Оно не зависело ни от служебного или материального положения пациента, ни от влиятельных родственников или других подобных факторов. С одинаковым вниманием она консультировала и адмирала Ф.С. Октябрьского, к которому ее срочно вызывали, когда тот серьезно заболел, и пенсионера с Корабельной стороны, к которому после приема в поликлинике она поехала на такси, чтобы назначить еще одно дополнительное обследование. В операционные дни она вечерами много раз звонила в клинику и при необходимости непременно выезжала к больному даже ночью. Как и многие

врачи ее поколения, мама никогда не брала с больных денег. Это претило ее понятию о порядочности врача. И когда возникал на эту тему разговор, который каждый раз был для нее неприятен, она говорила, что брать у больного человека деньги — это верх безнравственности.

Мама родилась в Петербурге 23 апреля (10 апреля по старому стилю) 1898 года. Ее отец, Леонид Афанасьевич Лесницкий, был родом из Новгородской губернии. Отец его, Афанасий Лесницкий, по семейным преданиям — деревенский кузнец из ссыльных поляков, по горячей взаимной любви женился на молодой таборной цыганке Анастасии. Брак был счастливым, было много детей. Анастасия жила долго, знала травы и лечила ими население окрестных деревень, умела заговаривать кровь, что было очень важно во время деревенских праздников, зачастую кончавшихся кровавыми драками. Леонид Лесницкий учился в Новгородской духовной семинарии. Как первому среди выпускников, ему было предложено почетное по тем временам «черное монашество» в зарубежных русских монастырях. Но монашества он не хотел, а предпочел стать священником в церкви и иметь семью. В это время в Петербурге умер священник церкви святой Екатерины, и он был назначен туда. По традиции новый священник должен был жениться на старшей дочери прежнего. Но Афанасию Леонидовичу понравилась младшая дочь. Все проблемы в конце концов уладились. Таким образом его женой стала Мария Александровна Милославова. Священники Милославовы упоминаются в книгах Петербурга с начала XVIII века.

В семье первые дети умирали в младенчестве. Это побудило Леонида Афанасьевича обратиться за благословением к Иоанну Кронштадтскому, который благословил его и велел назвать будущую дочь Верой. Вскоре родилась девочка. Она была крепкой и веселой. Родители радовались, что, наконец, появился здоровый ребенок, и разрешали ей все. Затем родились еще две дочери

  • Валентина и Зинаида.

Мария Александровна умерла в 1903 году при рождении младшей дочери. Отец Леонид, оставшись с тремя малолетними детьми на руках, пригласил в дом молодую воспитательницу Раису Георгиевну Куликову, которая была хорошо образована, а главное отличалась необыкновенной добротой — девочки называли ее «душечкой» до конца жизни. До этого она воспитывала дочерей русского посланника в Персии, а когда те девочки подросли и поступили в Смольный институт, Раиса Георгиевна вернулась в Петербург и судьба привела ее в дом Лесницких, у которых она осталась на всю жизнь. Впоследствии она жила со средней сестрой — Валентиной Леонидовной Хмызниковой, обе умерли в блокадном Ленинграде в 1942 году.

Надо сказать, что с появлением в доме Раисы Георгиевны жизнь девочек сильно изменилась. Появились локоны, банты и кружева, стала приходить в дом француженка. Хотя эта «мадам» Мари была молоденькой парижской горничной, вышедшей замуж за русского матроса, она, не зная русского языка, очень хорошо учила детей французскому. Благодаря мадам Мари и изучению языка в гимназии, мама потом всю жизнь могла свободно говорить и читать по-французски. Детство детей было счастливым, несмотря на то, что они росли без матери. Летом семья жила на даче в Сестрорецке, иногда в Финляндии, так как там жизнь была дешевле. Но больше всего мама любила деревню — родину отца. Там было крепкое крестьянское хозяйство тети Лизы, любимые двоюродные сестры, вольная жизнь, речка, катание на лошадях. Мама всегда вспоминала об этом с удовольствием.

В 1918 году после объявления «Красного террора» Леонид Афанасьевич был казнен — утоплен на барже вместе с другими служителями церкви в Финском заливе.

Мама рассказывала, что ее отец был очень добрым человеком, в частности, из личных средств оплачивал обучение нескольких студентов Петербургского университета. Но, несмотря на то, что он обожал своих детей, его слово могло быть достаточно твердым. При этом в формировании мировоззрения дочерей он проявлял либерализм, часто непонятный для окружающих его людей. Так, например, будучи гимназисткой старших классов, мама однажды сказала ему, что не верит в Бога и не хочет ходить в церковь. На это отец ей ответил, что вера — сугубо личное дело человека, навязывать ее невозможно и не настаивал на посещении церкви.

В 1916 году мама окончила Петербургскую женскую Коломенскую гимназию и поступила в 1-й медицинский институт, который окончила в 1923 году. Учебу дважды приходилось прерывать — шла гражданская война, и она в качестве фельдшерицы работала на эпидемии холеры в Красноармейском госпитале в Красном Селе.

Однажды, когда мама училась на старшем курсе, она с подругой гуляла по набережной Петроградской стороны. Проходя мимо Института Мозга, они заинтересовались этим названием и решили войти внутрь. В вестибюле встретили старика в белом халате. Он довольно строго спросил, что им тут нужно. Мама ответила, что им интересно, чем здесь занимаются. Он сказал: «Если тебе интересно, бери халат и иди работай». Это был В.М. Бехтерев. Так началась ее работа в Институте Мозга, где состоялась первая встреча с Евгенией Ивановной Воробьевой — ассистенткой В.М. Бехтерева, которую мама называла своей медицинской матерью.

В 1924 или 1925 году (точно не известно) мама вышла замуж. Наш отец, Иоганн Готлибович Ганзинг, по национальности эстонец, родился в Юрьевском уезде, в бедной крестьянской семье. Детство и юность отца прошли в Тарту, систематического образования в молодости он не получил, но всегда учился самостоятельно. Работа на Ревельском судостроительном заводе свела его с Виктором Кингисеппом, возглавившем впоследствии военно­революционный комитет Эстонии. Это в значительной степени определило дальнейшую судьбу отца. Он участвовал в гражданской войне, выполнял отдельные задания ЦК партии, был делегатом 8-го съезда ВКП(б). С 1922 по 1927 год отец работал в органах ОГГТУ Петрограда. В 1930 году папа поступил в Ленинградский технологический институт, и, совмещая учебу с работой, закончил его в 1934 году, после чего до конца жизни работал во Всесоюзном Объединении Лакокрасочной промышленности.

Итак, папа привел в дом молодую жену. Его хозяйство в то время вела властная пожилая женщина Дарья Ивановна. Она очень настороженно и недоброжелательно отнеслась к появлению в доме молодой хозяйки, опасаясь ущемления своих прав. Ее опасения оказалйсь напрасными, так как молодая хозяйка и не собиралась вторгаться в ее деятельность. Авторитетом Дарья Ивановна признавала только папу, и в силу сложившихся обстоятельств руководство домом пришлось осуществлять ему, что, в конце концов, так и осталось его прерогативой. Расстались с Дарьей Ивановной вскоре после рождения ребенка, так как ни одна няня не могла существовать с ней под одной крышей.

Начало совместной жизни было как-то «исторически» обусловлено, благодаря чему мама оказалась навсегда избавлена от бытовых проблем и хлопот. Однако, хотя мама и не занималась домашним хозяйством, она умела создавать в доме определенный стиль, уют и изящество. Это было везде, где бы она ни жила. С 1932 года, после рождения детей, она продолжала работу’ в железнодорожной больнице в качестве ординатора нервного отделения. В это время в нашей семье домашней работницей стала Татьяна Никифоровна Семенова, которая проработала в нашем доме долгие годы, воспитывая не только детей, но и внуков. Поэтому мама могла полностью сосредоточиться на своей работе при поступлении в 1935 году в Нейрохирургический институт, где началась ее настоящая научная деятельность.

Она настолько стремилась овладеть специальностью нейрохирурга, что в первый год работала в институте бесплатно в качестве врача-экстерна. Затем стала научным сотрудником, а с 1939 года старшим научным сотрудником. В эти годы в Нейрохирургическом институте работали И.С. Бабчин,

А.В. Бондарчук, И.С. Кудрин, Е.А. Терпугов, тесно контактировавшие с молодыми нейрохирургами Военно-медицинской академии Б. А. Самотокиным и К.А. Григоровичем. Все они в дальнейшем вошли в ядро отечественной нейрохирургии. Старшее поколение в ту пору в институте тоже было замечательным. Профессора А.Л. Поленов, А.Г. Молотков, И,Я. Раздольский создавали в институте не только исключительный профессионализм и творческую атмосферу, но и были носителями высочайшей культуры.

Для мамы это были, пожалуй, лучшие годы жизни. Сбывалась ее мечта — она становилась нейрохирургом, были любимая работа, широкий круг друзей-коллег, молодость, дети, муж, дом, книги, театр, музыка. Мама любила хорошо одеваться, была веселой, интересной женщиной с прекрасным чувством юмора. Мужским вниманием она не была обделена. Серьезно к этому не относилась, но считала, что такое внимание поднимает тонус. Как-то одна наша подруга спросила у нее: «Вера Леонидовна, зачем Вы носите на шляпе вуаль? Это чтобы пыль в глаза не попала?». Мама засмеялась и ответила: «Как раз наоборот, это чтобы пыль в глаза пускать». Она была увлекающимся человеком. Летом на даче в Сиверской образовалась волейбольная компания, в которой конечно была и мама. В выходные дни они играли до того, что приходилось к мячу привязывать белую тряпочку, чтобы он был виден в сумерках белой ночи.

Вся эта неиссякаемая жизнерадостность была внешней стороной маминого характера. В глубине по своей сути это был вдумчивый, исключительно целеустремленный, трудолюбивый и настойчивый человек. Азарт в работе был несоизмеримо выше, чем в волейболе. С 1936 года параллельно с работой в Нейрохирургическом институте начинается ее работа на кафедре оперативной хирургии и топографической анатомии в Военно­медицинской академии. Там, под руководством профессора, генерал-лейтенанта медицинской службы В.Н. Шевкуненко мама начала работу, которая впоследствии стала темой ее диссертаций. Виктор Николаевич Шевкуненко — ученый с мировым именем и в то же время очень скромный человек, был для мамы образцом настоящего ученого, прекрасного человека и самым лучшим ее учителем. У него на кафедре господствовал особый стиль работы — точность в работе, требовательность и уважение к сотрудникам. Эти годы были для мамы очень напряженные, но и давшие ей большое творческое удовлетворение. Приходилось работать по вечерам дома, а по выходным дням в академии. Я, (Е.И.), помню, как мама попросила меня принести ей завтрак в Военно­медицинскую академию, где она препарировала на трупе в покойницкой (она изучала твердую мозговую оболочку). Для меня, девочки десяти лет, это было шоковое зрелище.

После войны она также продолжала работать на этой кафедре, где закончила докторскую диссертацию «Нервы твердой мозговой оболочки и их участие в патогенезе головных болей». Мнение В.Н. Шевкуненко о маме выражено в письме к ней, которое она очень ценила. Это письмо сохранилось в маминых архивах, и мы считаем возможным привести его здесь:

«Многоуважаемая Вера Леонидовна, за десять лет совместной работы и рассуждений я получил впечатление об исключительной Вашей настойчивости, затем отзывчивости и той скромности, которая дает бархатное сцепление. Не могу не отметить также обширной эрудиции. Все это вместе взятое проявляет ту гармоничность, которая делает человека украшением любого коллектива.

19.111.1949 г. Уважающий Вас В. Шевкуненко.»

Как считала сама мама, школа, пройденная ею на кафедре В.Н. Шевкуненко, научила ее по-настоящему любить науку и сформировала ее как ученого. Но все это было потом. А до этого была война.

В 1941 году мама продолжала работать в Нейрохирургическом институте, который сразу после начала войны превратился в военный госпиталь

  • фронт был совсем недалеко. Затем, уже в блокадные дни мама работала в госпитале № 1015, который размещался в институте Отто на Васильевском острове. Наш отец умер от голода зимой 1942 года в блокадном Ленинграде. В эти же блокадные дни мама взяла в нашу семью племянника Костю, мальчика одиннадцати лет. Его мать, мамина сестра Валентина Леонидовна Хмызникова, ученый-гидробиолог, погибла от голода в 1942 году, а отец — доктор географических наук, челюскинец Павел Константинович Хмызников, был репрессирован еще в 1937 году и погиб в 1943 году на строительстве Норильского никелевого комбината. Костина старшая сестра, семнадцатилетняя Лена Хмызникова, в дальнейшем осталась одна в блокадном городе, все еще надеясь получить весточку’ от отца на ленинградский адрес.

На паек военного врача, который получала мама, мы жили в блокадном Ленинграде до апреля 1942 года. Мама продолжала работать в госпитале и была истощена до такой степени, что командование госпиталя предложило ей с тремя детьми немедленно уехать из города. Она получила направление в вологодский распределитель эвакогоспиталей (РЭП). И хотя мама была военным врачом третьего ранга, мы эвакуировались как гражданское население. По «Дороге жизни» от станции Борисова Грива по Ладоге до Кобоны мы ехали 9-ого апреля. По льду по колеса в воде шли последние грузовые машины. Все знали, что машины нередко проваливались под лед и шоферы ехали с открытыми дверцами, чтобы успеть выскочить из кабины. В кузовах сидели истощенные люди, безучастно взиравшие на опасности дороги.

Из Кобоны до Вологды ехали в теплушках дней шесть или семь, может быть и больше. За время дороги самочувствие мамы резко ухудшилось. Приехав в Вологду, мы надеялись, что наконец все мучения остались позади, но оказалось, что это не так. Поразительно, но факт, что этого едва живого человека руководство РЭП посчитало необходимым командировать в Череповец, который мы проезжали по дороге. Вернувшись на вокзал, где мы ее ждали, мама, совершенно обессиленная, легла на пол. Было ясно, что она не поднимется. Ни о какой поездке нечего было и думать, так как толпы людей штурмовали кассы и поезда. Как-то удалось найти военного коменданта вокзала. Увидев, в каком состоянии находится военврач и что при ней дети, он приказал немедленно грузить маму и нас в санитарный поезд, который отправлялся в Череповец. В Череповце вместе с другими ранеными маму вынесли на носилках из поезда и отправили в госпиталь. Мы остались сидеть около эвакоприемника. Нас взяла к себе санитарка. После всех смертей мы думали, что мама тоже умрет. Мама потом вспоминала, что во время одного из обходов в госпитале кто-то из врачей сказал, что эта больная безнадежная. Она слышала это, но понимала, что умереть не может, так как мы, дети, без нее тоже погибнем. А мы в это время учились выживать — менять вещи на муку и картошку, печь картофельные пироги, пилить толстые бревна, стирать золой, полоскать белье в проруби. Мама тем временем в госпитале поправлялась. Она получала усиленное питание, большую часть которого передавала нам. Благодаря своему характеру, она довольно быстро окрепла и начала работать в этом же госпитале начальником нейрохирургического отделения и ведущим нейрохирургом. В этом же госпитале она подготовила несколько нейрохирургов. Она рассказывала нам о своих раненых и сотрудниках. Мы помним одно имя — капитан Кравцов. По словам мамы, это был очень молодой, красивый, замечательный человек. Он погибал от полного разрыва спинного мозга. Все нянечки и сестры плакали.

По имеющимся документам в госпитале № 1825 мама сделала около тысячи операций на периферических нервах и черепе. За работу в госпитале маму наградили орденом Красной Звезды. Это — боевой орден и мама им очень гордилась. Наряду с напряженной работой случались и курьезные случаи. Надо сказать, что когда маму выписали из госпиталя, ей выдали военную форму, состоящую из трусов и пилотки — больше ничего не было. Однажды в городе она встретила военного коменданта, который ее знал. Он сказал: «Вера Леонидовна, если я еще раз увижу Вас не в военной форме, я прикажу вас отправить на гауптвахту». Мама ответила: «Если вы увидите меня в военной форме, вам придется отправить меня в сумасшедший дом».

В Череповце мы пробыли два года. Это был зеленый, уютный, деревянный городок на высоком берегу Шексны. Металлургического комбината тогда еще не было. В этом городе мы оправились от блокады, стали учиться в школе. О нем сохранились очень теплые воспоминания.

Затем мы переехали в Вологду, где мама также заведовала нейрохирургическим отделением и была ведущим нейрохирургом ОЭГ. Там она вступила в ВКП(б). Хочется вспомнить, как мама находила общий язык с совершенно разными людьми. В ее отделении лежали раненые из штрафного батальона. Был такой Костя Голованов. Он исчезал из госпиталя, возвращался, обмотанный украденными вещами, устраивал драки в отделении. Однажды пропали вещи сотрудников, но одного слова мамы было достаточно, чтобы все было мгновенно возвращено.

В это самое время мама работала над кандидатской диссертацией по теме «Каузальгия и ее хирургическое лечение», которую защитила в 1944 году.

День Победы мы встретили в Вологде, а в начале осени вернулись в Ленинград. В Вологде, помимо работы в военном госпитале, мама оказывала нейрохирургическую помощь гражданскому населению — консультировала в городской поликлинике и оперировала в больнице. Связь с врачами Вологодской области мама поддерживала и после войны. Она туда неоднократно выезжала консультировать и оперировать. Однажды во время такой поездки при операции ей ассистировала молодая докторша, которая после окончания института по распределению была направлена в Вологду. Маме очень понравилась работа этой девушки, и она решила забрать ее к себе в Ленинград, в Институт им.

В.М. Бехтерева. В то время самовольный отъезд молодых специалистов мог окончиться судом. Но этот сотрудник маме был необходим. Так молодой врач Елена Мельник оказалась у нее в клинике и в дальнейшем Елена Прокофьевна Мельник под руководством мамы защитила кандидатскую диссертацию и несколько раз приезжала к ней консультироваться по поводу докторской.

После войны мама работала заведующей клиникой в институте им.  М.        Бехтерева и продолжала работать над докторской диссертацией в Военно­медицинской академии, которую защитила в 1948 году. Здоровье было подорвано блокадой и напряженной работой в госпиталях. Ей было трудно добираться до института с тремя пересадками. В то время она часто говорила, что хочет, чтобы перед окном цвели вишни. Эти разговоры серьезно не воспринимались. И вдруг в горкоме партии ей предложили работу в Крымском медицинском институте в Симферополе. В связи с тем, что Крымский мединститут тогда очень нуждался в высококвалифицированных кадрах, туда отбирались доктора наук, прошедшие военные госпиталя и имевшие прекрасные рекомендации. Таким образом, цветущие вишни стали реальностью,

В 1951 году мама переезжает в Крым. Одновременно с ней в Крымский мединститут переезжает целая группа докторов наук из других городов, в основном из Москвы. Это были энергичные образованные люди, прекрасные специалисты, которые быстро включились в работу и образовали сильный сплоченный коллектив. Среди них были профессора Е.И. Захаров,

  1. И. Георгиевский, В.Н. Пирлик, Н.С. Азарова, Г.Ф. Троицкий и другие. Между ними сложились прекрасные отношения. Все были примерно одного возраста, у всех опыт военных госпиталей, у всех — взрослые дети, всем надо было начинать и на работе и в быту на пустом месте в буквальном и переносном смысле слова. Тут уже нужно было самим возглавить направления в работе, выучить кадры и, кроме того, лечить людей. Новое, свежее пополнение очень много сделало для Крымского мединститута и для здравоохранения Крыма в целом.

Маме тогда было 53 года. Это возраст, в котором люди начинают думать о пенсии, а она начинала все сначала, и в каких масштабах! Крымский климат пошел ей на пользу. Она снова была полна сил и энергии. Нужно было создать в Крыму нейрохирургическую службу. Она становиться главным нейрохирургом Крымской области и подготавливает нейрохирургов для городов Крыма. Нужно было составить программу для обучения студентов по курсу «Нейрохирургия». Такая программа была ею создана и принята во всех медицинских вузах страны. В то время в институтах не было самостоятельных кафедр нейрохирургии. В Крымском мединституте такая кафедра была создана впервые. Вопрос кадров в Крыму был особенно сложен, так как во время войны Крым был в оккупации, а врачей, побывавших в оккупации, запрещалось принимать в аспирантуру или ординатуру.

И все-таки мама готовила кадры. Большое внимание она уделяла научной работе студентов. Студенческие кружки были способом отбора будущих сотрудников. Через них она присматривалась к людям, оценивала их способности и характеры для будущей работы. По воспоминаниям И.В. Шевкуновой, нейрохирургический студенческий кружок для многих стал «alma mater». Заседания кружка носили характер маленьких научных конференций, на которые приходили не только студенты, но и врачи и даже профессора. Там царил дух исключительной доброжелательности, серьезного и всестороннего подхода к науке и ее кадрам. Среди маминых первых учеников были В.В. Морозов, Ю.А. Воробьев, Г. В. Собещанский, Г. Д. Вербицкая — единственная в клинике и до настоящего времени женщина- нейрохирург. Потом присоединились еще и другие. Это была ее вторая семья.

В это же время начинается строительство нейрохирургического отделения на базе областной больницы им. Н.А. Семашко. С большим трудом удавалось добиваться получения кирпича и цемента для строительства. Для этого ей неоднократно приходилось обращаться в обком партии. В конце концов, клиника была построена. Это действительно было ее детище. Наконец было получено собственное нейрохирургическое отделение.

Одновременно с преподаванием в мединституте шла клиническая работа. Сложнейшие нейрохирургические операции требовали отдачи всех физических и душевных сил. Мама называла эти операции «танцем на кончике ножа». За создание кафедры и клиники нейрохирургии, а также за ее лечебную деятельность мама была награждена орденом Трудового Красного Знамени. Рос круг ее учеников и последователей в Севастополе, Ялте, Феодосии, Керчи. Во всей этой работе маме помогала ее эрудиция и то, что благодаря огромной школе, пройденной ею, она была одновременно и невропатологом, и психиатром, и нейрохирургом. И конечно всегда и везде ей помогало чувство юмора, которое она умела ценить в людях и обладала им сама.

Отдыхом были книги и музыка. Мама любила животных, у нее в доме всегда были собаки. Особенно она любила овчарок. Кроме того, она любила хорошо одеваться, иметь хорошие духи, и говорила, что любовь к этому должна сохраниться у женщины до последних дней.

Хочется сказать о ее отношении к людям. У мамы была способность очаровываться людьми. При первой встрече она видела в человеке самые лучшие его стороны, конечно, если это не был очевидный мерзавец. Со временем мнение уточнялось и могло перейти в совершенно противоположное. Но желание видеть в людях все самое лучшее было совершенно искренним. При этом мама была требовательна, иногда очень резка и даже беспощадна. Но все это было только в интересах дела и больных. Так, во время одной из консультаций в туберкулезном диспансере, увидев, что возле некормленых больных стояли тарелки с застывшим супом, она устроила «разнос», подчеркивая, что врачу можно простить многое, но невнимание к больному простить нельзя.

Практическая работа нейрохирурга и научная работа были для мамы неотделимы. Часто сталкиваясь с «запущенными» больными, которым было уже невозможно кардинально помочь, она каждый раз убеждалась, что главное

  • это правильно и своевременно поставить диагноз, что особенно трудно в нейрохирургии. Ее собственные ранние научные работы были, в основном, направлены на устранение причин, вызывающих боли. Кандидатская диссертация, начатая еще до войны на кафедре оперативной хирургии в ВМА, была посвящена каузальгии и ее хирургическому лечению. Эта работа оказалась особенно актуальной во время войны, когда в результате поражения периферических нервов раненые продолжали страдать от невыносимых болей в несуществующих конечностях. Докторская диссертация, посвященная нервам твердой мозговой оболочки, также была направлена на исследование и устранение головных болей.

Последующий круг проблем, поставленных в руководимых ею диссертациях, все больше распространялся на новые методы диагностики. Этим вопросам посвящались исследования B.C. Скибы, J1.C. Пашерстника, В.В. Рудченко, В.К. Сосновского, а также докторская диссертация В.В. Морозова. Новые идеи биологических исследований легли в основу научной работы, поставленной перед М.П. Барановым. Большой интерес вызвала у нее научная работа Л. Лопаевой, одним из руководителей которой она была. Работа пбсвящалась биологическому исследованию раннего выявления онкологических процессов в организме. Мы помним, что в начале 70-х годов маму очень интересовала температурная стабильность в области гипофиза, которая по ее мнению могла быть важной для прогнозирования состояния больного (вероятно речь шла о послеоперационном периоде). Это запомнилось потому, что мама выясняла у меня (К.И.), как специалиста по измерительной технике, и просила подумать, каким образом можно измерять очень малые отклонения температуры.

Мама, конечно, была в курсе современных методов проведения нейрохирургических операций, разрабатываемых в зарубежных и отечественных клиниках, и всегда использовала их у себя. У нее были очень тесные не только деловые, но и дружеские отношения с ведущими нейрохирургами Москвы (Б.Г. Егоров, и др. в институте им. Н.Н. Бурденко), Ленинграда (И.С. Бабчин и др. в институте им. А.Л. Поленова) и прибалтийских республик.

Хочется рассказать, как мама работала дома. Вот, например, послевоенные годы, когда писалась докторская диссертация. Это была ежедневная работа за письменным столом по вечерам до глубокой ночи после напряженной работы днем в нейрохирургическом отделении института им. В.М. Бехтерева. Она ни на что не отвлекалась, всякие попытки разговора с ней были бесполезны. В этом сказывалась не только сила воли — главное было увидеть результат своего труда в законченном виде, она любила процесс этого достижения. Мама работала поразительно увлеченно, с большим наслаждением.

И так было даже тогда, когда после тяжелого обширного инфаркта в 1967 году она готовила к изданию книгу «Венозная система головного и спинного мозга в норме и патологии». Вначале она могла работать в день только полчаса, затем, понемногу наращивая время тяжелыми волевыми усилиями, через две недели она работала уже по несколько часов в день. А через месяц приходили соавторы и снова работа шла до глубокой ночи. Вообще, в нормальной жизни, мама любила работать по вечерам за письменным столом, чтобы рядом стоял стакан крепкого чая, чтобы тихо играла музыка, под ногами лежала любимая собака. К сожалению, это всегда продолжалось далеко за полночь, приводило к бессонницам и подрывало здоровье.

Несмотря на то, что мама нас очень любила, она никогда не оставляла работу. Для нее это было немыслимым. Нас воспитывали няньки. В то время это было общепринятым явлением. При этом неизбежно происходили разные ЧП. И хотя мы болели не часто, но уж если болели, то это было что-то из ряда вон выходящие. Поведение мамы в этих случаях было довольно показательным. Однажды у меня (К.И.) было тяжелое осложнение после скарлатины. Конечно, к ребенку была приглашена знаменитость. Не подходя близко, знаменитость сказала, что слишком поздно и ничего уже сделать нельзя. После короткого отчаяния мама попросила своего коллегу из Узловой больницы, где она в ту пору работала, прооперировать вместе с ней ребенка дома. Не долго думая, они это сделали. При этом ребенок остался жив. Зато в другой раз, когда я после сильного ожога не приходила в сознание, и старый хирург Маршевский неутомимо сутками боролся за мое спасение, она только повторяла — «оставьте ее, пусть умрет спокойно». Это был единственный известный мне случай, когда у нее опустились руки.

Когда мама работала в Нейрохирургическом институте, по будням мы ее видели в основном вечерами, когда уже нужно было ложиться спать. Тем не менее, на ночь она обычно рассказывала нам или сказки, или невероятные истории про двух девочек, которые она тут же придумывала. Эти истории с продолжением мы очень любили. По выходным дням мы часто ходили в театры. Не помним, чтобы нас водили специально на детские спектакли или в кукольный театр. В Мариинском театре мы слушали оперы и смотрели балеты. То же было и с чтением. Мама нам много читала, но это были не детские книжки с картинками, а серьезное чтение. Она читала нам вслух «Тараса Бульбу» Гоголя, «Олесю» Куприна, «Дворянское гнездо» Тургенева, «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева и многое другое. С ней мы учили наизусть поэмы Пушкина. «Полтаву», например, мы помним до сих пор. Мама хорошо рисовала и иногда рисовала вместе с нами. У нас долго висел акварельный женский портрет ее работы. В школьные дела она не вникала, проблем там не было, нам ничего не запрещалось, мы могли читать что угодно. Так, в 6-м классе, я (К.И.) перечитала почти всю нашу библиотеку вплоть до «Декамерона». Сравнивая отношения детей и родителей в других семьях, мне казалось, что нас никто не воспитывает, но в действительности это было не так. Она часто рассказывала нам о своей работе, о больных и врачах, о диагнозах и операциях. Мы были в курсе лечения многих ее больных. В нашем доме был культ В. Н. Шевкуненко. Вот это и формировало нас.

Кроме того, мама, конечно, не представляла себе, что человека по жизни кто-то может вести за руку. Не терпящая с детства никаких ограничений своей свободы, она предоставляла такую же самостоятельность и нам. В нашей юношеской и взрослой жизни такая система воспитания приносила свои плоды. Самое главное, она научила нас при выборе решений полагаться только на самих себя, самим отвечать за свои поступки, не ныть, не жаловаться. В трудных обстоятельствах мы всегда старались представить себе, как в подобной ситуации повела бы себя мама. Ответ был однозначный. Мелочной опекой она не занималась. Мы могли сами выбирать себе специальность, друзей, развлечения. Правда, в некоторых случаях мамины замечания, брошенные невзначай, производили весьма ощутимое впечатление. Единственное, что было недопустимо в нашем доме — это чего-нибудь не мочь. Помню (К.И.), если я говорила, что не могу что-то сделать, то на мою голову обрушивался поток презрения. Технология этого действа мне непонятна и до сих пор. Однако эффект был поразительный. Слово «не могу» должно было быть исключено из лексикона. Что касается нашего жизненного пути, то врачами мы не стали, несмотря на то, что перед нами был достойный пример. Мы достаточно хорошо представляли себе труд врача- Но помимо всего прочего, в то время казалась очень привлекательной, престижной и романтичной профессия инженера. Считалось, что женщине доступно все — быть летчиком, капитаном дальнего плавания и т.д. Так воспитывались девочки нашего поколения, и нас тоже влекли другие дали. И так старшая дочь стала специалистом по радиоэлектронике, а младшая — инженером-конструктором, строителем. Мы ни разу не пожалели о сделанном выборе, любили свои профессии и трудились с полной отдачей. Маме хотелось, чтобы ее дочери занимались творческой работой. Ее надежды сбылись

  • в наших профессиях возможностей для творчества было достаточно.

Главное, что определяло мамины отношения с нами — это большая настоящая дружба, хотя маме приходилось иногда прибегать к дипломатии. Понимая, что порою разговаривать с взрослыми детьми не просто, она после отъезда из Ленинграда часто присылала мне (К.И.) письма, в которых высказывала развернутое мнение о тех недостатках, которые нужно было исправить. Письма я читала внимательно, критику принимала к сведению, мудрость оценивала. Ее приезд в Ленинград всегда ожидали с радостью. Она умела легко погасить любые недовольства. Как-то в один из ее приездов у моего сына менялся голос и в этот период он был очень высоким. Все время заставляли его говорить потише. В конце концов, мама не выдержала и сказала: «Что вы кричите на ребенка, если бы он пел в хоре мальчиков, он был бы первым дискантом». Стало смешно и больше это никого не раздражало. Мама отдыхала поочередно то с семьей старшей дочери, то с семьей младшей. Она любила новые живописные места. Это были белорусские леса, сибирская Обь, эстонские хутора, Карельский перешеек. Свежие впечатления давали заряд энергии. Особенно она любила ходить за грибами и ловить рыбу. Сказать, что мама любила своих внуков, это значит ничего не сказать. После двух девочек сразу четыре мальчика, все с разными характерами — это составляло предмет ее гордости. К каждому она относилась как к личности. По мере того, как они росли, мама записывала их интересные высказывания. О каждом сохранилась небольшая папка. Оценивала внуков она совершенно беспристрастно.

Главной целью ее приезда в Ленинград всегда была работа в Публичной библиотеке. За две — три недели работы в библиотеке мама успевала просмотреть Medical Index и реферативные журналы, фиксируя последние достижения в медицине, и не только в невропатологии и нейрохирургии, а также прочесть все статьи, которые ее заинтересовывали. Последнее время ее интерес привлекали новые исследования в области биологии. Французский текст она читала свободно, английский со словарем. Она работала в библиотеке с утра и до ее закрытия за исключением тех дней, когда мы ходили на концерты в Филармонию. Мама всегда говорила, что в Ленинграде есть два самых лучших места в мире — Публичка и Филармония.

Не было свободной минуты, чтобы мама не читала. О круге ее чтения можно судить по сохранившимся записным книжкам, куда она выписывала все то, что ей казалось интересным. В них много страниц посвящено И,И. Соллертинскому, И.Л. Андроникову, а также сделаны выписки из произведений Д. Гранина, В. Пикуля, В. Быкова и многих других. Она выписывала журналы, была в курсе последних литературных новинок, разумеется, следила за всей медицинской литературой. Вот некоторые выписки из ее записных книжек: «Жить просто нельзя, надо жить с увлечением» (С. П. Королев), «Высшая культура — это творческий труд» (авиаконструктор

А.        С. Яковлев), «Там, где начинается тайна, кончается справедливость» (Б. Шоу), «Любознательность стимулирует занятия наукой» и «Любовь — ошеломляющий дар судьбы» (Э. Брачинский). Слова из «Марша энтузиастов» И.О. Дунаевского: «… нам ли стоять на месте, в своих дерзаниях всегда мы правы…» она считала девизом своей жизни. Когда мы все вместе отдыхали в поселке Любимовка (под Севастополем) со всеми четырьмя внуками (от 4 до 8 лет), мама обычно читала, лежа на кровати. А в это время через нее прыгали эти мальчишки, но ей это не мешало.

Мама не училась музыке, но она очень тонко ее чувствовала. Она любила классическую оперную и симфоническую музыку. Из русских певцов она очень ценила Шаляпина и Обухову. Можно сказать, что она любила любую хорошую музыку. Эдит Пиаф она ценила особенно. Не обошла ее, конечно, и любовь к В. Высоцкому. Живя в Симферополе, мама начала собирать пластинки. Ее коллекция сохранилась. Причем порядок там был абсолютный — все было расставлено по алфавиту. Шестую симфонию Чайковского она считала гениальным произведением, и иногда говорила нам, чтобы под эту музыку, разделяющую жизнь и смерть, ее похоронили. Мы так и сделали.

В 1972 году мама ушла на пенсию и переехала в Севастополь, где жила ее младшая дочь. Она прожила в Севастополе шесть лет. Эти годы были также заполнены работой. Она консультировала в поликлинике и в больницах города, работала с врачами. С заслуженным врачом Л.М. Домрачевой ее связывала большая дружба. В эти годы с мамой работали Е. В. Алешин — заведующий нейрохирургическим отделением Военно-морского госпиталя, В. М. Толь — заведующий отделением 7-ой больницы, Л. П. Крылова — врач инфекционной больницы, А. И. Ющенко — нейрохирург и многие другие, близкие ей по духу люди.

В апреле 1978 года отмечался юбилей. Ей исполнилось 80 лет. Она очень ждала этот день, ждала своих учеников, которые, конечно, приехали в Севастополь. А в июне 1978 года мама скончалась от инфаркта миокарда…

Мы старались объективно рассказать то, что помним о нашей маме. Она была и человеком и врачом от Бога. В одной из ее записных книжек есть ее собственное выражение: «Жить всеми силами своей души». Так она и жила.

Все сведения о маминых родителях нам предоставила наша

двоюродная сестра Мая МихайловнаЛеснищая, а ей в свою очередь рассказала об этом ее мама — Зинаида Леонидовна Лесницкая.

Севастополь, декабрь 1997 г., Петербург, январь 1998 г

И. А. Иванова

Этой жизни мркий след..

Студенческие годы… Кажется, они были совсем недавно: 1952 год, перевод в Симферопольский мединститут. Непривычно яркое крымское солнце скрашивало горечь расставания с сумрачным, но близким и родным Ленинградом.

Нелегко было свыкнуться и с однокурсниками, очень разными по возрасту (многие из них прошли войну) и культурному уровню. И студенческие аудитории оказались совсем не такими, как в Ленинградском Первом медицинском. Те, хотя и были не новы и не слишком ухожены, хранили в своих стенах голоса медицинских корифеев и представлялись кладезями вековой мудрости. Здесь лекции читались в скучных беленых залах, и трудно было предположить, что прозвучит в них яркое, живое слово.

К счастью, эти сомнения во многом не оправдались, и такие профессора, как Е.И. Захаров, Н.И. Корнетов, Н.А. Теппер, Н.С. Азарова, А.М. Рейнус вели свои предметы квалифицированно и увлеченно. С теплым чувством я вспоминаю представительного Евгения Илларионовича, влюбленного в хирургию; изящную интеллигентную Надежду Сергеевну, учившую нас глазным болезням; добрейшего Абрама Михайловича, лично оперировавшего всех студентов, страдавших тонзиллитом; подвижного, эмоционального доцента Б.Г. Лившица, убежденного, что без знания топографической анатомии не может состояться ни один врач…

И навсегда запомнился сияющий осенний день на пятом курсе, когда в унылое длинное помещение лекционного зала областной больницы стремительно вошла невысокая женщина с задорно вскинутой головой в гладкой прическе, с прекрасным высоким лбом, в золоченом пенсне, искрами блеснувшем в лучах полуденного солнца, окинула нас внимательным взглядом и сказала: «Меня зовут Вера Леонидовна Лесницкая. Я буду вести у вас курс нейрохирургии». Не помню точного названия первой лекции, но суть ее состояла в понятии о врачебном долге, выраженная предельно ясно и откровенно. Не было громких слов и нравоучений — лишь множество примеров из больничной жизни, в которую нам предстояло окунуться. И все счастье (или несчастье) этой жизни зависит, оказывается, от того, сумеем ли мы воспринимать чужую боль как свою собственную или останемся к ней равнодушны. «К тем, кто взвалит на себя этот груз, — говорила Вера Леонидовна, — придется нелегко, вы станете болеть, выздоравливать или умирать с каждым пациентом. В конце концов, добавятся собственные хвори и короче окажется век, потому что лечить самих себя вы вряд ли научитесь. Зато узнаете ни с чем не сравнимую радость  человеческой отдачи, которой не одаривает никакая другая профессия. Больной простит вам все — причиненную боль и даже ошибку, не простит одного — равнодушия. Ошибок вы не простите себе сами…»

Эти еловая помню все сорок врачебных лет, как и фамилии тех, кому не сумела помочь. Их не стерла из памяти благодарность выздоровевших — ведь никакая J1KK не судит тебя строже, чем собственная совесть.

Но все это станет понятным гораздо позже. Тогда же, радуясь южному солнцу, зелени садов, своей молодости, мы жили весело и беспечно. Бегали с лекции на лекцию, иногда прогуливали, шутя сдавали экзамены и верили, что с больными, которых курировали в клиниках, ничего плохого не случится — опытные доктора все знают, все умеют. Эту иллюзию в стопроцентное выздоровление пациентов поддерживали и многие преподаватели — мол, будете делать все правильно, как мы вас учим, и каждый больной поправится.

Профессор Лееницкая к их числу не относилась, иллюзорность мышления была ей органически несвойственна. «Очень непросто, — делилась с нами Вера Леонидовна, — видеть у больного запущенный онкологический процесс и отдавать себе отчет в том, что его ждет. Но, если вы врач не по записи в дипломе, а по собственному мироощущению, в вас будет жить, как безусловный рефлекс, стремление помочь каждому пациенту насколько возможно. В одних случаях это будет рискованная операция, и вы станете казнить себя, если она закончится летально; в других — облегчающий паллиатив, который тоже надо прооперировать аккуратно и толково; в третьих, и это самое трудное, вам придется лишь назначать симптоматические средства и научиться не отводить глаз от вопрошающих взглядов обреченных…»

Человек логически ясного и трезвого ума, профессор учила и нас прежде всего ясности. Разбирая вместе с нами неврологических больных, она предлагала самим выявить патологию, обращала внимание на просмотренные симптомы, и мы отчетливо понимали, что подобная ясность дается только знаниями. И какую бы медицинскую специальность ты не выбрал, сила твоя — в знаниях, без них ты останешься беспомощным и неуверенным до конца жизни.

Вера Леонидовна учила своих студентов не только нейрохирургии, но и широте врачебного мышления, дающей возможность оценивать состояние каждого больного в совокупности его конституциональных, психологических особенностей и патологического процесса. Лекции ее всегда выплескивались за рамки заданной темы. Начав рассказывать о глиомах либо менингиомах, посттравматических гематомах или отеке мозга, она увлекалась, вспоминала атипичные случаи, вслух размышляла о сложностях диагностики и новых методов обследования. Следить за этим свободным полетом мысли, участвовать в нем, было необыкновенно интересно.

Сама же Вера Леонидовна, как мне представляется, не придавала своим лекциям большого значения: они отвлекали ее от главного — от трудных больных, которых в нейрохирургической клинике всегда было предостаточно.

Требовалось большое мужество и неиссякаемый оптимизм, чтобы не отчаиваться при виде десятков больных без проблеска сознания, радоваться малейшим признакам улучшения и верить в успех до последней возможности, способствуя ему самыми энергичными действиями. Эти качества отличали доктора Лесницкую до конца ее дней — даже после инфаркта, страдая тяжелейшей стенокардией, она не оставляла врачебной практики.

Научная работа составляла вторую часть ее жизни — не менее значительную, но более праздничную. Занимательные исследования, логические построения, состоявшиеся предвидения действительно оказывались порой подлинным праздником мысли. Во многом это зависело от выбора темы. Медицина никогда не страдала от недостатка неразрешенных проблем, но для клинициста Лесницкой интерес представляли прежде всего те исследования, которые могли принести практическую пользу. Так было в молодости, когда на кафедре В.Н. Шевкуненко она изучала источники иннервации твердой мозговой оболочки с целью установления причин головных болей и каузальгии — эти материалы легли в основу кандидатской и докторской диссертаций, так было в течение всей ее жизни.

Природный аналитический ум и выработанная годами интуиция позволяли Вере Леонидовне уловить в каждом сложном случае свою специфику. Память подсказывала сходные ситуации и намечалась цепь исследований, дающих возможность выявить определенные закономерности. Так появилась работа об опухолях гипофиза, расценивавшая локальную гипертермию как свидетельство нарушения витальных функций, или публикация о новообразованиях хиазмы — с обобщением характерной симптоматики.

Монография «Венозная система головного и спинного мозга в норме и патологии», изданная в 1970 году, опровергала устоявшееся положение об исключительном приоритете в нарушении мозгового кровообращения артериальной системы. Книга знакомила с пороками развития вен головы, с варикозом вен спинного мозга, ведущим к тромбозам в ц.н.с., методами выявления и лечения данной патологии. Обращалось также внимание практических врачей на венозную гипертензию (заметную, в частности, повышением внутриглазного давления) в качестве ясного признака опухолей головного мозга, что способствовало их ранней диагностике.

Научные идеи рождались у Веры Леонидовны беспрерывным потоком. Щедрость, с которой она одаривала ими коллег, была поистине безгранична. Под ее руководством было защищено 12 кандидатских и одна докторская диссертация. Их темы и планы предложены профессором Лесницкой. Диссертанты не часто вспоминали об этом. Впрочем, саму Веру Леонидовну подобное обстоятельство нимало не заботило. Дело было даже не в том, что за короткий век человеческой жизни невозможно исполнить все, что приходит в голову. Вере Леонидовне доставлял ни с чем несравнимое удовольствие сам процесс мышления, удачные находки, и радовало, если представлялась возможность их осуществления.

Помню работу по изучению отека мозга, которой она заинтересовала и профессоров, и врачей, и студентов. Эта тема имела первостепенное значение. Ведь, как говорил Н.Н. Бурденко, «кто владеет искусством предупреждать и лечить отек мозга, тот владеет ключом к жизни и смерти». Исследования в данной области велись на кафедре много лет. Экспериментальные работы, данные клиники и патолого-анатомических экспертиз позволили конкретизировать проблему, определить фазы развития, способы лечения и профилактики. Сборник «Отек мозга в эксперименте и клинике», две диссертации В.В. Морозова — отражение этого труда.

Я была тогда студенткой и по мере сил принимала участие в работе. Запомнилось уважительное отношение Веры Леонидовны ко всем ее участникам — ранги и звания значили для нее немного, ценилось лишь серьезное отношение к делу. Оттого было стыдно что-то не доделать, чего-то не додумать, внести диссонанс в гармоничный процесс коллективного мышления, который, как никто, умела организовать Вера Леонидовна. Работать рядом, соответствовать заданному ей уровню было необыкновенно интересно.

Но нейрохирургом я так и не стала: пугала безысходность ситуаций, которые в нейрохирургии встречаются чаще, чем в других областях медицины. Я выбрала общую хирургию, и Вера Леонидовна, несмотря на исключительную любовь к своей специальности, меня не отговаривала. Мы продолжали видеться. Вера Леонидовна живо интересовалась контингентом моих пациентов, объемом оперативных вмешательств. Она не допускала мысли, что можно сделаться врачом-поденщиком, не анализирующим результаты своей работы. В Крыму тогда были широко распространены эндемический и тиреотоксический зоб, эхинококкоз внутренних органов. Через хирургические отделения также проходили десятки больных с осложненными формами язвенной болезни желудка и двенадцатиперстной кишки. Применялись разные варианты оперативных вмешательств с неоднозначными результатами.’ Вера Леонидовна настаивала на детальном их изучении.

Я работала в Феодосийской городской больнице и приезжала в Симферополь по выходным. Стучалась в узкую дверь низенького флигеля в институтском дворе, слышала быстрые шаги Веры Леонидовны, торопившейся на стук, и заранее улыбалась, предвидя неизменно радостный возглас: « А, Изочка! Вот хорошо, сейчас будем пить чай с булочками…» Широким жестом красивых маленьких рук хозяйка показывала на только что вынутый из духовки противень с грудой румяных колобков. Я знала, как не любит Вера Леонидовна домашних хлопот (потраченное на них время она считала напрасно потерянным) и вдвойне ценила предложенное угощение. Мы проходили в уютную комнату, обставленную мягкой мебелью в парусиновых чехлах. Усаживались за круглый стол, пили ароматный, свежезаваренный чай и говорили сначала просто о жизни. О цветущих миндальных деревьях в горах; о сиреневых глициниях, свисающих с каменных татарских заборов; о прозрачном море в Коктебеле, оставляющем после прилива на берегу множество сердоликов и халцедонов (у Веры Леонидовны была целая коллекция морских камешков); о силуэтах генуэзских башен на фоне густо синего неба, какого никогда не бывает в милом Ленинграде.

Мы обе были родом оттуда — из далекого и холодного, но «своего» города и тосковали по нему даже в сказочно прелестном Крыму. Ленинград сидел в душе каждой из нас глубокой занозой, вырвать которую можно было только вернувшись туда.

А пока, попив чайку, мы разбирали истории моих больных, и Вера Леонидовна без труда подмечала сходные осложнения при той или иной локализации процесса определенной модификации операций. Мы составляли перечень вопросов относительно различных групп пациентов, и казалось, что осуществить все эти разработки — пара пустяков, а результат в виде выявленных закономерностей не замедлит сказаться, и тогда самые сложные больные не принесут неожиданностей.

К сожалению, мне не хватило той настойчивости в достижении цели, которой в полной мере обладала Вера Леонидовна. При этом самый упорный труд не был ей в тягость — ей было радостно жить и радостно работать. Она не мыслила жизни без своего дела, которое прекрасно знала, любила и умела четко организовать.

Она вообще удивительно умела жить всеми силами души, счастливо вбирая все впечатления земного бытия. Помнится, как приезжая погостить в Ленинград, уже на восьмом десятке жизни, Вера Леонидовна отправлялась по утрам в Публичную библиотеку, чтобы прочесть только что вышедший роман Булгакова «Мастер и Маргарита» и не пропускала ни одного сколько-нибудь заметного филармонического концерта. «В Ленинграде есть два стоящих места,

  • говорила она, — Публичка и Большой зал Филармонии».

Ничто не вечно в этом мире. Но если кому-то, как Вере Леонидовне Лесницкой, удается прожить отпущенный ему срок так по-человечески осмысленно и полно, значит, жизнь дается не зря, и от нас самих зависит сделать ее яркой и интересной.

Санкт-Петербург, 1998 г.


Диссертаций, защищенные под руководством Б.Л. Лесницкой

Докторская диссертация:

В.В. Морозов. Свертывающая система крови при заболеваниях головного мозга. 1976 г.

Кандидатские диссертации:

  1. В.В. Морозов. Отек головного мозга в клинике и эксперименте. 1958 г.
  2. Ю.А. Воробьев. Клиника опухолей лобных и теменных долей. 1961 г.
  3. В.В. Рудченко. Диагностическое значение измерения артерио- ретинального давления при сосудистых заболеваниях и очаговых поражениях головного мозга. 1964 г.
  4. Г.В. Собещанский. Потенцированное обезболивание в нейрохирургии. 1965 г.
  5. Л.С. Пошерстник Температурные реакции кожи и головного мозга у нейрохирургических больных в операционном периоде. 1966 г.
  6. Г.В. Гиоргадзе. Опухоли спинного мозга. 1969 г.
  7. З.В. Гагулина. Травмы черепа и головного мозга у новорожденных.

1970 г.

  1. В.К. Сосновский. Импеданс, емкостное и омическое сопротивление тканей мозга при нейрохирургической патологии. 1972 г.
  2. И.В. Шевкунова. Особенности клиники опухолей спинного мозга и позвоночника у больных старше 50 лет. 1974 г.
  3. B.C. Скиба. Особенности клиники опухолей задней черепной ямки. 1974 г.

А

  1. А.А. Констанчук. Особенности клиники течения абсцессов головного мозга. 1976 г.
    Редактировала ЯМ 14.02 2017г.

Thanx: Lifestar
Яндекс.Метрика